Значение опыта РПЦ в ХХ веке для века ХХI

Андрей Зубов

Расшифровка выступления в храме Космы и Дамиана 15 февраля 2015 на общеприходской конференции памяти Александра Меня.

Тема, которой я решил посвятить свое выступление, это опыт церкви русской ХХ века, исторический опыт, который важен, на мой взгляд, для века XXI. Это какие-то конкретные опыты, я их набросал, которые позволят нам понять правильные и неправильные шаги в прошлом для того, чтобы что-то определить в будущем. Потому что, как я люблю говорить, вспоминая слова Геродота, история учит, она должна учить. И главная задача истории, чтобы она учила, это то, что история должна быть, во-первых, глубоко прочитана и, во-вторых, она должна быть честно, до конца честно, преподана, рассказана.

Понимаете, у нас в России, вообще во всем мире, есть такая слабость, но у нас в России она совершенно безобразной была всегда. Начиная с XVIII века историю считали идеологией. И в этом смысле очень характерен спор Ломоносова с немецкими членами русской академии, его оппонентами. Они уже тогда требовали точного и критического подхода к истории, как бы это может быть неприятно было национальному самолюбию, а Ломоносов, наш великий Ломоносов, тем не менее, доказывал, что история должна быти и дидактикой — она должна научить хорошему, и надо скрывать плохое. А такая история вообще никогда ничему не учит. Но, к сожалению, именно такая история доминировала до революции, такая история абсолютно доминировала в советское время. И, как говорится, историки колебались вместе с курсом, и вот, к сожалению, эта история последние лет пять — десять, опять становится нормой в нашей стране после расцвета свободной истории в 90-е–начале 2000-х годов. Поэтому, я попробую себе узурпировать право — я сторонник этого честного подхода к истории, не дидактического — я попробую себе узурпировать право говорить об истории объективно.

И второй момент — что является целью истории. Это тоже очень важная вещь. Потому что, от того, что мы видим целью нашего анализа, от этого меняются и наши подходы. Многие историки считают целью, скажем, экономическое развитие. И даже если какие-то неприглядные вещи, ну скажем, петровские реформы, способствовали экономическому развитию, индустриализации, то они оправданы, пусть даже будут положены в грязь невской дельты десятки тысяч загубленных людей. Другие считают целью национальное величие, и если даже какие-то войны, и несправедливые и кровавые, привели к росту государства, в данном случае, государства российского, то все равно это хорошо. Могут быть другие параметры: какая-то абстрактная идея прогресса и так далее.

У меня совершенно конкретный критерий. Я уже здесь об этом говорил, когда мы говорили о книге об истории XX века, — мой критерий это человек. Тем более, что это христианский подход. Господь воплотился и вочеловечился не ради того, чтобы строить какие-то империи — Свою ли, Римскую ли — не ради того, чтобы люди жили бесконечно богато —как уж получится, от них зависит — не ради какой-то идеи прогресса, что завтра должно быть лучше, чем вчера… Господь, наоборот — взгляд Его на будущее был, скорее, пессимистический: вот, сегодня у нас как раз Неделя о Страшном суде, соответственно, когда придет второй раз Сын Человеческий, найдет ли Он веру на Земле.

Так что не для этого пришел Господь, а для чего? Для того, чтобы, по возможности, спасти хотя бы некоторых. Кого? Тех, кто сам хотя бы хочет спастись. Хотя бы испытывает это желание, эту жажду, пусть он даже не способен творить какие-то добрые дела, которые, как мы с вами слышали сегодня в чтении Евангелия на Неделю о Страшном суде, пусть даже тяжело ему это творить, но если у него есть желание, алкание спасения, вот этих людей Господь пришел спасти, потому что они ищут узкий путь. Понимаете, человек, любой человек, потому что любой человек имеет ценность — человек это единственная ценность в этом мире. Церковь существует не ради самой себя. Церковь это собрание, собрание верных, экклесия. Церковь существует ради собравшихся в ней людей, и даже для тех, кто в ней не собрался, которые ее отрицают, которые ее не знают, но потому, что и они — чада Божии, хоть и не осознавшие этого.

Поэтому в истории, мне кажется, единственный правильный подход — рассматривать события через призму человека. А это значит, через призму его Богочеловеческого достоинства. Та историческая канва, тот политический режим, которые способствуют сознанию этого человеческого достоинства, богоподобного достоинства человека — это положительное направление истории, как любят говорить сейчас, тренд. Те же которые унижают человека — это отрицательные направления в истории.

Кроме того, разумеется, помогает или мешает исторический контекст быть христианином, быть верующим человеком. Это второй момент очень важный. И они обязательно должны быть вместе. Потому что христианство может быть формальным. Может быть «вот я русский, я православный» — без понимания глубокого смысла человеческого достоинства. Может быть понимание человеческого достоинства вне христианства, но оно легко ведет к гордыне. Да и внутри христианства может быть гордыня. Поэтому только соединение этих двух вещей полезно.

И что же на этом поле является главным хранителем истины о человеке? И строителем человека и человеческого сообщества? И вот тут мы должны сказать ясно: является Церковь. Потому что Церковь это не только и не столько собрание, экклесия. Церковь это еще и система, система, построенная давным-давно и постоянно живая и строящаяся, потому что это живое тело. Как видение Гермы, когда он увидел этот строящийся из живых камней храм. Естественно, это рефлексия апостола Павла. Церковь это нечто живое и одновременно спасительное. Почему? Потому что внутри Церкви, живя по церковным нормам, церковным ценностям, в системе церковной иерархии, под священным началием, человек постепенно готовится и входит в Царствие Божие. Он еще здесь на земле становится гражданином Божественного Царства. А что такое Божественное Царство? Это такое состояние, когда уже не твое состояние, а воля Божья является твоим руководителем. Когда в тебе царит Бог. Поэтому «Царство Божие внутри вас есть». Потенция этого Царства внутри каждого из вас, но актуализируем ли мы эту потенцию, зависит от нас и от того, насколько мы находимся в Церкви. Поэтому такое важное место, институциональное место занимает Церковь, Церковь как организация, как организм. Она имеет огромное значение. И соответственно имеет огромное значение то, как она себя соотносит с миром, с миром политики, общественности, с миром хозяйственности, с миром этики, растворенной в обществе. Это очень важно.

И вот именно на этом я и сконцентрирую свое внимание: как русская церковь выполняла эту свою миссию, и какие примеры поисков, ошибок она имела в XX веке. Чтобы мы не повторяли эти ошибки, но повторяли и развивали положительные находки в XXI веке, который, видит Бог, совсем не такой радужный, как очень многим казалось в конце XX века, когда, как вы помните, ученик русских философов Фрэнсис Фукуяма объявил о том, что история завершена, все проблемы решены. Мы теперь видим, что в некотором смысле, история только начинается, а в другом смысле, мы все «попали в историю». Вот поэтому нам очень важны опыты XX века.

Первый опыт — это еще до революции. Русская церковь привыкла за 200 лет, начиная с Петра, служить власти. Причем, не просто служить власти, а полностью подчиняться ей, стать ее агентом в области духовных дел, или как говорили, ведомством православного исповедания, министерством. То, что велел государь, было абсолютно беспрекословно принимаемо церковью. До 1901 года, т.е. до последнего царя, каждый епископ, вступая на кафедру впервые, как только его хиротонисали во епископы, произносил клятву верности императору как крайнему земному судии. Не Христу, а императору. Это реальность. Это вошло со времен Петра I и не было отменяемо. Сам Николай II, будучи все-таки верующим и при этом культурным, он ужаснулся этой формулировке и, к неудовольствию обер-прокурора Синода Константина Победоносцева, эту формулу решил отменить. То есть, не Церковь, а опять же император.

Это безобидно было? Нет, совсем небезобидно. Дело в том, что власть политическая большей частью, всегда, во все века, в России и вне — отвратительна. Это факт. Слава Богу, что люди мало занимающиеся историей этого не знают. Но мы, историки, это знаем хорошо. К сожалению, слова «не любите мира, ни того, что в мире… Все, что в мире это похоть очей и гордость житейская…» — все это абсолютно точно накладывается на политическую власть. Редко какой политический деятель, редко, когда страна в какой-то момент своего политического развития выходит из этого состояния к каким-то более высоким целям. В этом смысле, конечно, демократическая государственность почему лучше? Не потому, что многие лучше одного. Многие так же нехороши, как и хороши. Но поскольку демократическое государство требует балансировки и соотношения многих воль, то, в конечном счете страна, как правило, дна не достигает: стремление одного к плохому компенсируется стремлением другого к «другому плохому». И в итоге, возникает какой-то modus vivendi. Поэтому был прав старина Черчиль, когда сказал, что демократия это, конечно, отвратительная вещь, но все остальное еще намного хуже.

И поскольку Россия никогда не была столь самовластна, как в два века ее петербургского периода, то понятно, что вся политика страны зависела от воли и личности государя, в конечном счете. Естественно там было масса оговорок, но в основном государи были или вовсе неверующими, как Петр I, несмотря на то, что многие пытаются говорить другое, или как Екатерина, которая была совершенно неверующей женщиной, только делала вид. Она была лицемерка самая страшная. Я помню, когда я еще начинал свой путь в Церкви, только делал первые шаги, еще был оглашенным, я сказал своему духовнику, что стараюсь скрыть свои слабости, он сказал мне: «Первое, с чем тебе нужно расстаться это с лицемерием. Если ты в чем-то слаб, пусть это люди видят. Тебе легче будет от этого избавиться»… Я думаю, что Николай I был верующим человеком, но очень примитивным христианином, на уровне почти человека с улицы. Александр II был человеком, практически неверующим, Александр III был человек верующий, Николай II тоже был человек верующий, но оговорок много.

Так что для церкви это был большой искус. Какова должна быть позиция церкви в этой ситуации? Церковь выбрала путь полного послушания. Она одобрила крепостное право, т.е. рабство, когда одни русские люди находились в полном рабстве у других. Она отказалась от своей обязанности учить, и русское общество было неграмотным в чисто формальном, школьном смысле слова; оно было неграмотным духовно, потому что служба шла на непонятном церковно-славянском языке — его и сейчас-то мало кто понимает, а тогда, когда люди были неграмотны, и вовсе не понимали. Евангелия и Апостола, естественно, не понимали… Проповеди, вы знаете, нельзя было священникам произносить свои. А если уж ты хочешь отличиться и произносить свою проповедь, хотя были такие наборы проповедей древних отцов, естественно, о вещах полезных, но никакого отношения к реальной жизни не имеющих: то, что было актуально в Антиохии V века, не всегда было актуально а каком-нибудь Ржеве XIX века. Если священник хотел прочитать свою проповедь, он должен был послать ее в консисторию, а оттуда раньше, чем через полгода, ответ не приходил… Да и таких не любили.

Священник должен был должен был терпеть, а епископ не имел право разбирать отношения крестьян со своим помещиком. Если помещик насиловал девочек, избивал и доводил до телесных повреждений своих мужиков, грабил своих крестьян до полного изнеможения тех людей, на труд которых строились его дворцы, если в это вмешивался приходской священник, если он пытался учить детей и создать церковно-приходскую школу, то он попадал под действие государственного закона, запрещающего вторгаться в отношения помещиков и крепостных, считая это нецерковным делом. Если помещик не каялся, то говорить было не о чем, а они, понятно, в этих вещах часто не каялись.

И вот церковь все это приняла. Она сначала приняла то, что она сама была крупнейшим рабовладельцем: до секвестра Екатерины — до секуляризации церковных имуществ — церковь была владельцем до миллиона рабов. После этого она приняла то, что у нее рабов нет, но они есть у дворян. И каков результат? Результат очень простой. Вот это наш первый опыт: народ потерял веру, доверие к Церкви, а часто, порой, и — к Богу.

Но часто уходили в старообрядцы, а старообрядцы были убеждены, что царь это антихрист. Или уходили в какие-нибудь новые тогда немецкие секты типа Штунде, потому что там были нормальные человеческие отношения, а тонкости богословия, которые показывали, чем там они не дотягивают до православных, мужики не понимали, потому что их ничему не учили. Писания они не читали.

Церковь пошла на все это. Она согласилась. Была ли тогда альтернатива? Была. Эта альтернатива означала исповедническое мученичество. Но ведь Русская империя всегда себя позиционировала как православная. Поэтому это исповедничество и мученичество не было бы столь фатальным как в XX веке, но я думаю, что власть могла бы одуматься. Но церковь на это не пошла. Это ее принципиальное отличие от церкви католической — той было легче. Она была вне власти того или иного монарха. Глава ее был в Риме, он был вынесен за пределы крупнейших государств католической Европы. Из Рима можно было многим повелевать, там можно было принимать важнейшие булли и энциклики. И, в общем, их слушались. Очень сопротивлялись. Людовик IV даже пытался создать свою независимую католическую церковь. Ничего у него не вышло. Но, чтобы не вышло, немало католических епископов пошло путем исповедничества. Им головы не рубили, но в тюрьму сажали, на долгие годы. И это — славный опыт католической церкви.

У нас такого не было…. За то, что рабство невозможно в христианской стране, и что народ надо учить, что после многих веков свободы нельзя поработить свободных людей и считать это нормой (так даже в античности никогда не было), Церковь не выступила. Вот это первый урок. Мы не выдержали его — мы как люди Церкви Кто поднял первый настоящий голос о достоинстве Церкви? Не священник, не епископ, к сожалению. Хотя люди типа митрополита Филарета Дроздова пытались что-то делать вместе с Александром I. Когда благоволение кончилось вместе с Александром I, и пришел Николай и граф Протасов как обер-прокурор Синода, тогда и владыка Филарет замолк на долгие годы, и даже кое-где оправдывал крепостное право…

Но кто тогда был человеком, который сказал это слово правды? Это был Алексей Степанович Хомяков. Он первый говорил о Церкви, как о духовном сокровище, он читал отцов. А вы думаете, как он читал отцов? По-французски! Не было русского перевода, только церковно-славянские, не очень хорошие переводы. И он, и Иван Васильевич Киреевский, его ближайший друг, другой знаменитый славянофил, ученик старца Макария и тоже обличитель строя — они изучали богословие на современных европейских языках. А ведь до этого был весь XVIII век! Где же работа? Работы-то Церкви нет!

После них появляется Владимир Сергеевич Соловьев, величайший русский религиозный философ. Так его знает весь мир. Мир знает двух величайших русских религиозных философов — это Соловьев и Николай Бердяев. Но ни тот, ни другой не признаны Церковью! Их считают полуеретиками. Действительно, у них есть смелые богословские мнения. Но у них есть внутренняя свобода и правда. Когда молчит клир, молчит Церковь, те, кто должны учить, тогда говорят миряне, но за это их жестоко наказывает церковная власть.

Вот такой первый урок. Результатом этого урока является массовая апостасия русского народа. И когда рухнули такие внешние приличные стены Церкви — когда надо было раз в год причащаться и исповедоваться — справку об этом приносить. С нижних чинов русской армии никаких справок даже не требовали, их просто выстраивали строем, строем исповедовали, строем причащали, если они были исторически православными, а не немцы, мусульмане, не евреи… Но как только это рухнуло в феврале 17-го года, как только Временное правительство приняло закон о религиозной свободе, тут же в десять раз упало число причастников русской церкви. На порядок!

Вот это первый опыт. Значит, Церковь должна бороться за правду любой ценой. Это опыт первых веков. Это опыт наш сокровенный. Кровью мучеников растет Церковь, а не сервилизмом. Когда я сейчас работал и читал исследования людей, работавших в русских архивах XIX века, я видел, как многие священники, приходские священники первой половины XIX века, не выдерживая этого невероятного нравственного гнета того, что они видели, находясь среди крепостных крестьян, писали письма архиереям. Но они не могли писать официальные докладные, потому, что тогда бы их посадили и лишили бы сана. Или посадили, что и бывало. Они писали личные, частные письма архиереям. Это никто не мог запретить. Они рассказывали о таких вещах, от которых волосы дыбом стоят. Но ничего не менялось! Поэтому, это тяжкий путь. Мы должны понять, что уступки правде, ради удобства, выгоды, послушания, ради 13-й главы Послания к римлянам апостола Павла: «нет власти иже не от Бога…», это всегда гибельно, во-первых, для нас самих, и для Церкви, для народа, который ждет совершенно другого.

Народ ждет слова правды. И еще больше ждет, знаете чего? Действия правды! Потому что мало говорить — надо действовать в соответствии со своим словом! И когда он этого не видит, и когда он этого не слышит, он уходит от нас. А что может быть большим преступлением перед Христом, чем то, что люди уходят от нас по нашей вине?!

Второй важный урок это урок Собора 17–18 года, Московского Собора и Предсоборного присутствия, которое, собственно говоря, возникло в 1906 году. Вы помните, что это великий день. Сейчас мало, кто это отмечает. На самом деле это великий день. 17 апреля 1905 года, вот мы скоро будем отмечать эту великую дату — 110 лет, был принят закон, подписанный государем — закон о веротерпимости. Впервые перестали сажать в тюрьму за то, что человек менял православную веру на какую-то другую! А до этого было так. Причем, было даже сложнее, например, можно было переходить из ислама в лютеранство, или из лютеранства в православие, но нельзя было даже из лютеранства переходить в ислам. Это было наказуемо, но из православия нельзя было переходить в лютеранство. Но вот 17 апреля 1905 года государь подписал закон о веротерпимости. А на следующий год 17 октября 1906 года, в годовщину манифеста конституционного, подписал указ об уравнивании в правах старообрядцев и, скажем, новообрядцев.

Это были очень важные акты, и со вторым актом было связано решение созвать Собор и восстановить патриаршество. Вообще униженное положение русской церкви характеризовалось, прежде всего, тем, что в ней просто не было патриарха, чего вообще не было ни в одной церкви после того, как институциональная Церковь сложилась к III веку, и патриаршества возникли, вообще не было ни одной церкви, которая не возглавлялась бы епископом, патриархом. Были исключения, но любая церковь все равно возглавлялась неким лицом. Русская церковь была единственной, где этого не было.

Интересно, что при царском режиме царь так и не восстановил патриаршество. Он постоянно считал его несвоевременным. Так он и писал: «несвоевременно». Сначала была война с Японией — несвоевременно. Потом революция — несвоевременно. Только, когда рухнула императорская власть, это вдруг неожиданно стало своевременным. И что же теперь мы видим: собор, который собирался, это был собор не сверху организованный. Конечно, принял решение о соборе синод русской церкви в обновленном составе. Он сам себя обновил, кого-то вывел из своего состава. Обер-прокурор тогда еще действовал (князь Львов). Он — новый уже обер-прокурор, но он действовал. Последним, кстати, обер-прокурором и первым министром исповедания Временного правительства был всем вам известный Карташов. То есть прекрасный — пусть во многом консервативный, может, оно и неплохо — богослов…

Так вот, как же открылся Собор, как же он был построен? Он был построен демократически. Сейчас очень многие люди, даже возглавляющие нашу церковь, говорят о том, что в Церкви не может быть демократии. Это неправда. Церковь это удивительная структура, в которой сочетаются две вещи — воля Божия и воля человеческая. Так же точно как Господь имеет богочеловеческую природу, так и Церковь имеет богочеловеческую природу. Не случайно это тело Христово. Они соединяются эти две вещи: ни без воли Божией человек не может стать священником, архиереем, ни без воли человеческой. И когда одна из этих воль пренебрегается, тогда нарушается гармония Церкви. И понимая это, Собор 18-го года пошел по пути восстановления Церкви, какой она была в ранних временах, не только в совсем ранних временах, но и в ранних временах русской церкви в западной части Руси — Киевской Руси, и в северной части Руси — Новгородской Руси, когда было правило выбора. Все выбирали: монахи выбирают игумена, члены общины выбирают ставленника для священнического служения, и потом епископы его испытуют, и если он годен, то рукополагают. Так же происходят и соборы, на которые выбирают — земские соборы XVII века.

По этому же принципу построены и выборы в Собор 17-го года. Удивительно: шла революция, был хаос, и тем не менее, были очень четко проведены выборы на собор — от мирян в четыре ступени (он общины до епархии); от белого духовенства это было благочиние, епархия, Собор — в три ступени; от монашествующих в две ступени. Епископы, архиереи, естественно присутствовали на Соборе по должности. Но это было демократически построенное учреждение, в котором, кстати, число мирян превышало число архиереев, и даже число клириков вообще. Это интересный прецедент.

Именно этот Собор, с таким составом, восстановил патриаршество на Руси. Он дал те импульсы для русской церкви, которые до сих пор не реализованы, потому что масса вещей была не реализована, так как уже в сентябре 18-го года большевики разогнали. Но обратите внимание: Собор функционировал с Успения 17-го года до, практически, Рождества Богородицы 18-го года — больше года. Он не прошел в три дня. Это был долгий серьезный разбор: работа комиссий, анализ, выслушивание экспертов, принятие решений в комиссиях, на общих совещаниях… Потому что это была живая жизнь Церкви.

Да был быстро выбран патриарх, святейший патриарх Тихон, но он не сделал собор инструментом своей деятельности — ни в малой степени. Нет, наоборот, патриарх был исполнителем и главой исполнительной власти Собора. Это второй очень важный момент. Понимаете, там надо думать наперед. Ведь живая жизнь Церкви возобновлялась после полного фиаско, после фактического краха русского синодального православия. Да, там были святые люди, были примеры высочайшей святости, но тем не менее. Это положительный пример, пример строительства церковной демократии.

Но я не случайно сказал, что главной ячейкой, была община. Не случайно я сказал, что большинство-то было мирян, а если еще к ним прибавить белое духовенство, то это было абсолютное большинство. Ведь как начиналось: собиралась община и сначала выдвигала ставленника от мирян в благочиние, а духовенство все шло в благочиние целиком, и представители от белого духовенства выдвигались всеми клириками благочиния уже в епархиальное собрание, которое уже выбирало на Собор.

Так вот главной ячейкой была община, и это не случайно. Дело в том, что с конца XIX века на общем фоне деградации церковной жизни, которую вы хорошо увидите, читая записки Фуделя «У церковных стен», было видно, что только община может поднять жизнь Церкви. Что такое община? Это сообщество верных, которые объединились, чтобы вместе быть с Богом, вместе быть в таинствах, вместе совершать добрые дела, о которых говорит Евангелие, помогать друг другу и идти в Царствие Божие. И во многих местах на Руси стали создаваться такие церковные общины. Их было сравнительно немного. Я думаю, среди общего числа православных на Руси они составляли не больше половины или 0,7 процента. Но это была соль соли.

Именно эти люди потом дали очень много мучеников мирян и священников. Так что община как начало церковной жизни это самое главное. Потому что община растет снизу. Многим это очень не нравится. Проще бы выбрать иной какой-нибудь путь — властной вертикали церковной, когда люди только захожане, а церковь, это институт предоставления религиозных услуг. Но это ведет к гибели церкви. А жизнь церковной общины, при определенных рисках (мало ли, куда община занесет!) Но, для этого есть благочинный, есть епископ, чтобы смотреть, чтоб не заносило особенно. Жизнь должна идти снизу. А ведь в скольких храмах сейчас церковная жизнь превращается в абсолютную профанацию. Это звоночек, что мы не учли того опыта и плохо поняли, что было с Церковью за два века синодальной жизни.

Следующий момент это знаменитая декларация митрополита Сергия 1927 года о лояльности советской власти. О ней было очень много сказано. Говорили, и правильно, что была альтернатива — послание соловецких епископов. Но нам важно видеть иное: митрополит Сергий не будем думать о нем плохо, это интересный человек, неплохой богослов, его книга «Учение о спасении» — достаточно сильная; очень активный человек, создавший даже православную партию во время выборов в Учредительное собрание. Правда она не преуспела, но не по вине митрополита Сергия, а по вине русского народа, предпочетшего голосовать за безбожные партии меньшевиков и эсеров… Он, видимо искренне, после долгих сомнений, решил пойти на сделку с советской власти, чтобы дать возможность продолжать Церкви жить.

Не забудем, что 27-ой год был во многом удачен для этого. Не забудем, что 1927 год мог многих соблазнить. Это был год, когда НЭП достиг своего апогея. НЭП это некоторое освобождение России от тотального гнета большевизма. Больше свободы экономической. Политической свободы не было, но на некоторые вещи стали смотреть сквозь пальцы. Даже были восстановлены некоторые имущественные права, уничтоженные во время революции. И многие надеялись, и внутри страны и в эмиграции, что страна вернется к нормальной жизни. Другое дело, что Митрополит Сергий, как и многие, не знал, что в верхушке страны замышляли разгром, в первую очередь, крестьянства, как главного сословия не подвластного большевикам, потому что они имели фактически в своем владении землю, хотя формально она была государственной, как при царе Алексее Михайловиче — частного землевладения у нас не было после 17-го года. Крестьяне постепенно становились богатым сословием, а еще они были верующие, а еще там были батюшки, хорошие монастыри. Поэтому, надо все это уничтожить. Или крестьянство уничтожит большевиков, или большевики уничтожат крестьянство.

Когда в 1942 году Уинстон Черчилль прилетел в Москву, у него состоялся разговор со Сталиным, который он впоследствии вспоминал. Он спросил Сталина: «Наверное, Вам было очень страшно и Вы пережили большой испуг, когда на вас налетела немецкая армия, и Ваши войска не могли сражаться?» «Да, это был тяжелый момент, но не самый страшный. Самый страшный момент это был 28-й год, когда крестьяне могли нас победить».

Так что то, зачем выкручивали руки митрополиту Сергию, это был первый шаг уже спланированной длительной борьбы по уничтожению свободного общества в России — крестьянского, а крестьяне группировались в первую очередь вокруг священников. И Сергию надо было подписать этот акт лояльности и, тем самым, сбить волну. Он решил подписать. Ради того, чтобы сохранить церковь. Ради того, чтобы из Соловков отпустили епископов. Как вы знаете, ничего из этого не получилось. Ни епископов не отпустили, ни волну не сбили, после этого пошла волна закрытия церквей и полного закрытия монастырей. После этого — в 37-м году — полное уничтожение церкви под корень. То есть ничему эта декларация не послужила и ничего не сделала. Но она помогла власти разделаться с церковью.

Вы знаете, что начались расколы в православной церкви, возникли «непоминающие» и т.д. И в этом смысле, затея большевиков полностью осуществилась. Именно поэтому можно сказать, что сделка с Церкви с властью, которая позиционирует себя как безбожная, невозможна. Эта сделка всегда преступна. И она всегда губит церковь и душит ее, естественно. И мы ясно видим, как изменилось положение даже в душе того же митрополита Сергия, за прошедшее после 27-го года время.

В 1943 году после страшных гонений, когда больше 90% клира и мирянского актива было уничтожено физически, в сентябре, по-моему, 4 сентября 1943 года Сталин неожиданно вызывает митрополита Сергия, митрополита Алексия и митрополита Николая (Ярушевича) к себе, на ближнюю кунцевскую дачу, и в присутствии Павлова (кагебешника, естественно) будущего уполномоченного по делам русской православной церкви, ведет беседу о том, что надо восстанавливать церковь. Почему это произошло, я не буду говорить. Разумеется, не из-за того, что, как говорят некоторые наши не в меру ревнивые сказочники, Сталин уверовал, понял. Он действовал очень прагматично.

Он спрашивает (сейчас стенограмма эта опубликована): «Что сейчас нужно церкви для ее восстановления?» Как вы думаете, что отвечает митрополит Сергий? «Первое, что надо решить, это вопрос о власти в церкви. Должно быть восстановлено патриаршество. И, естественно, я должен быть патриархом». Все остальное — о тысячах, десятках тысяч находящихся в лагерях священников не было сказано ни единого слова. Это очень характерно. За эти 15 лет произошло сильное изменение сознания: компромисс большого богослова в 27-м году привел к сервилизму в 43-м году. Поэтому церковь возродилась совсем не такой, какой она погибла тогда. Она возродилась другой. Она возродилась новой государственной церковью. Причем, в отличие от церкви императорского периода, когда это была церковь в государстве, все-таки считавшем себя православным. И епископам, митрополитам было бы легче говорить царю: ты же милостью Божией Государь! Что ж ты такие дела творишь? Но никто этого не сказал никогда, ни разу. Если бы сказал, это был бы шок! И то-то тут же отправился куда-то очень далеко, даже будь это митрополит санкт-петербургский.

Но теперь церковь согласилась быть церковью в атеистическом государстве и пользоваться правами в этом государстве, и получать милости от этого государства. И как тут быть? Это был огромный вопрос! Это вопрос совершенно нерешенный.

С одной стороны, я сам — дитя этого решения: если бы не было открытых надпольных церквей, если бы не было открытого (пусть с кагебешниками в каждом храме) богослужения, то куда бы я пошел, когда уверовал 25-летним юношей? А с другой стороны, патриарх Алексий I с болью говорил, что «когда мы начинали в 45-ом, то одного епископа назначал КГБ, а девять назначал я». (Вы знаете, что Патриарх Сергий умер очень быстро, и патриархом стал Алексий (Симанский). «…тогда как сейчас девять епископов назначает КГБ, и только одного назначаю я». Вот результат жизни в этом государстве. Что лучше? Как? Не знаю.

Одно зло — нерадения до революции — породило другое зло — преклонения перед атеистической властью. Но, безусловно, это отказ от мученичества, отказ от исповедничества. Согласие на такой, если угодно, странный союз, когда один член союза хочет уничтожить другого. Теперь известна масса вещей, сейчас очень много открыто, но мало известно широкой православной аудитории, как осуществлялся этот союз. (Это тема особой лекции). Но разве это исключило мученичество и исповедничество? Нет, не исключило. Мученичество и исповедничество продолжалось все годы советской власти. Оно, понятно, достигло своего апогея в 1937–38 году, но по сути говоря, священников убивали, терроризировали все годы советской власти, начиная с октября 17-го года и кончая последними годами. Собственно говоря, мы здесь собрались на конференцию памяти Александра Меня. Я уверен, что он тоже жертва не одиночного маньяка.

Чем была всегда опасна Церковь? Чем были опасны хорошие священники? Они вокруг себя собирали людей. Не ради политической, а ради духовной цели, но это намного сильнее. Поэтому от них предпочитали избавляться всегда. Все инструкции КГБ-шные 20-х–30-х годов нам сейчас известны. Когда был голодомор на Украине, в них в первую очередь указывалось, что надо уничтожить всех архимандритов и всех священников, которые пользуются общественным доверием. Потому что они могли оказать сопротивление в этот страшный момент.

Так что новомученичество и исповедничество никуда не делось. Оно все равно явило себя вполне, но явило себя в специфической форме: по-моему, Афанасий Казанский, или кто-то еще из замечательных новомучеников, когда его между очередными арестами спросили: владыка, что же делать, вы же постоянно в тюрьме? ответил: а на что мы еще годны? Мы так испорчены нашим прошлым (имелось в виду, синодальным), что мы ни на что больше негодны. Может, мы еще в тюрьме что-то сможем сделать…

Вот так перекинут этот мост. И тогда не хотят идти на исповедничество, тогда исповедничество приходит к тебе. Есть поговорка: когда человек не хочет заниматься политикой, политика начинает заниматься эти человеком.

И наш последний момент, когда начинается освобождение Церкви, это то, что помнят многие из вас и то, что прекрасно помню я. Это период 88–91 годов, который можно назвать «медовым месяцем» нашей Церкви. Когда мы все, верующие христиане советского времени, смотрели и не верили той невероятной свободе, которая вдруг открылась. Нас было немного, но очень много людей вдруг обратило свои взгляды к Церкви. Потому, что в этом советском мире лжи, обмана, где настоящих ценностей не было, а в то, что выдавали за ценности — строительство коммунизма — уже никто не верил. И вот в этом мире вдруг, для очень многих, реализовалась абсолютная ценность. Это — вера.

Для большинства это была христианская вера, для некоторых это были другие конфессии, для кого-то это ислам, для очень немногих просвещенных людей, бурятов, калмыков — буддизм. Началось одновременное духовное возрождение всего нашего постсоветского общества.

Статистика, социологические опросы, которые начались более-менее надежные с 88-го года, показывают тогда взрывной рост числа людей, которые считают себя верующими и доверяют Церкви. Ни один институт в нашем обществе не пользовался таким доверием людей как Церковь. Ни один, даже близко не подходил, тогда в 90-е годы! Люди подумали, что в этом митре лжи и неправды в советские и послесоветские годы, в мире воровства, корысти есть вот эта ценности незыблемая скала. Но они обратились не ко Христу, а к институциональной церкви, выросшей в советское время. Мне больно говорить, но вы сами знаете, что их постигло, в основном, глубокое разочарование.

Те, кто прорвались сквозь все эти терни к истине, те, кто понял, что разные есть священники, разные епископы, разные приходы, но — один Господь, одно Евангелие, Благая весть, которая говорит о том, что смерти нет, что «Я сказал, что все вы боги и сыны Вышнего все вы…» Вот тем людям, которые уже прорвались к этому, было уже ничего не страшно. Их уже ничего не соблазняло: ни какие-то финансовые авантюры церковного руководства, ни странные высказывания отдельных священников — их не волновали. Но, к сожалению, таких было немного. И таких всегда немного. И социология последних лет (я пользуюсь социологическим опросом 12-го года службы «Среда») показала один интересный факт, которого не было в начале 90-х. В начале 90-х было много неверующих и все больше и больше верующих. Постепенно неверующих стало мало, а верующих стало к концу 90-х много. Но что показали опросы 12-го года: неверующих стало еще чуть меньше — их сейчас немного, ну где-то 13–14%, но во всех религиозных системах образовалось большое количество людей, которые говорят о том, что в Бога верят, но ни к какой конфессии или ни к какому мусульманскому изводу (суннитскому, шиитскому) не принадлежат. «Да, мы верим в Бога, но мы ни в какой конфессии». Их 25%. И есть примерно 5%, которые более или менее ориентированы (мы христиане, даже — мы православные христиане, но вне РПЦ) и вне всего, ни в УПЦ и т.д. Не старообрядцы, не протестанты, не католики.

То есть, образовалась примерно треть людей в России сейчас, которые оказались вне Церкви, но с верой. Мне кажется, это очень серьезное нам всем предупреждение. Потому что это алчущие и жаждущие правды. А какой отец, когда сын его просит хлеба, даст ему камень? Если просит рыбу, даст ему змею? Вот это опыт нашей Церкви для XXI века. Спасибо.

Читайте также:

Все лекции: Андрей Зубов, Каллист Уэр, Томас Хопко, Алексей Уминский, Андрей Кураев

Есть вопрос или что-то не понятно? Задайте свой вопрос в комментариях, отвечу за 60 сек.

fynya9ztlg3wg

Ваш вопрос или комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s